П В С Ч П С В
 
 
 
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
31
 
 
 
 
 
 
 

 

Издается

с 1 января

1981 года,

Выходит

3 раза

в неделю

Правда севера

рейтинг

Главная

Чтобы не пришлось любимой плакать…

В это воскресенье, когда многомиллионная армия российских водителей будет отмечать свой профессиональный праздник, многие из них обязательно помянут тех, кто не доехал и уже никогда не доедет до дома. Значит, и моего бывшего ученика Дениса, погибшего неделю назад на одной из тюменских трасс. Парня тридцати лет от роду, после которого остались жена, двое малолетних ребятишек и вмиг постаревшие родители.
А вот моему земляку, деду Лазукину, которому нынче стукнуло ровно 93 годка, в его долгой шофёрской жизни повезло. Из блокадного Ленинграда до самого Берлина доехал он на своей «полуторке», и - ни царапины. Помню, рассказывал дед про то, как он по Дороге жизни, которая прямо по льду Ладожского озера между полыньёй от снарядов и бомб змеилась, полумёртвых от голода детей и женщин на «большую землю» возил, а обратно - муку и снаряды. Жуть берёт.
- Набьют, - говорит, - ближе к ночи полный кузов ребятишек, чьих матерей уже на Пискарёвскоё кладбище свезли, везу аккуратно и об одном молюсь - чтобы за рулём не уснуть. А на том берегу начнут их - многие уже своими ногами ходить не могли - выгружать, чтобы горячим обедом покормить, глядишь, померли иные мальцы, несут их от живых отдельно и в штабель, как дрова, складывают. В Ленинград же на всю железку жмёшь и опять молишься, чтобы мотор сдюжил. Если заглохнешь посреди озера и другим путь загородишь, машину либо немцы разобьют, либо свои в прорубь спустят. А шофёру тогда верная дорога в военный трибунал. Доказывай там, почему не доглядел вверенное тебе имущество? Почему умирающим хлеб, а солдатам боеприпасы не довёз? И тут уж тебе или пуля от своих, или - штрафной батальон, из которого две дороги: первая - в братскую могилу, вторая - в госпиталь. Потому что в штрафном вину надо было только кровью смывать.
Уже в 44-м, когда блокаду прорвали и гнали немцев из Прибалтики, запрыгнул в кабину к деду Лазукину молоденький лейтенант-особист. Гони, говорит, сержант, дело срочное. Проехали километра полтора, но тут впереди затор образовался. Лейтенант зубами заскрипел и велит на поле сворачивать, а там табличка «Мины» стоит. Вовек бы не свернул Иван Лазукин, который с начала войны баранку крутил и такого насмотрелся, что не приведи Господи, но когда тебе под ребро пистолетом тычут, куда деваться? Взрыва он не помнит, выбросило из кабины, как пушинку, на мягкую пашню, в голове звон, словно в родном селе в престольный праздник, и руки трясутся. А мёртвого особиста санитары на плащ-палатку погрузили, оторванную ногу рядом пристроили и мимо контуженого сержанта в последний путь понесли.
Шофёры - они, как и люди других профессий, разные. Один сначала машину купит, потом права и давай рассекать с ветерком, пока кого-нибудь не угробит или сам в ящик не сыграет. Другой же и себя уважает, и пешехода, а Правила дорожного движения для него закон, нарушить который не страх - совесть не позволяет.
Вот так и дед Лазукин: пришёл в сорок пятом домой к жене и сыну, которые его четыре долгих военных года ждали, снял с гимнастёрки боевые медали и устроился в местную автоколонну. И за сорок лет, что после Победы баранку крутил, ни разу на крючок к гаишнику не попался. Бывало, попросит местный участковый по пути до ближайшей деревни подбросить, где у него зазноба жила, деньги брать с него неудобно, как-никак - власть, так в счёт оплаты заставит его дед всю дорогу песни петь. И тот, зная, что под этого водилу никак не подкопаться, да и едет он не по службе, поёт, как миленький. А бывший фронтовой сержант за разбитой совхозными тракторами дорогой следит, да в густые усы, вспоминая того борзого лейтенанта, который чуть было его семью не осиротил, усмехается.
Пишу про это и невольно вспоминаю редакционного шофёра Пашу, с которым пришлось в молодые годы по родному району мотаться. В старые времена добрый хозяин ему бы самую захудалую кобылу не доверил, но пилил он бесплатно редактору в деляне дровишки на долгую сибирскую зиму и был посему до поры до времени в почёте. В свободное от дроворуба время гонял Паша на нашем «уазике», где дверцы привязывались на верёвочку, капот на каждой ухабине открывался сам по себе, тормоза работали с двадцать пятого качка, а лобовые стёкла протирались шапкой, которую после этого горе-водила водружал на свои буйные кудри.
Ехали как-то раз из командировки, дело было ранней весной, когда днём уже изрядно тает, а ночью зима возвращается. Дорога - сплошное убожество, как залез в колею, можно руль бросать, машина сама по ней тебя до места довезёт. Залезли и мы, едем в час по чайной ложке, а впереди гружёный лесовоз ползёт, острые концы брёвён из стороны в сторону играют. Пристроился к нему Паша, забыв, что тормозов в его «уазике» с тех пор, как он в должность заступил, отродясь не было, а тут шофёр лесовоза возьми да и остановись. Удар! Треск! Ночь под рухнувшим на головы тентом и хриплый шёпот завсельхозотделом Юры Палагина: «Парни, есть кто живой?!»
Заклинившие дверцы выбивали ногами, синюшно-бледный водитель лесовоза трясся в ознобе и предлагал вызвать милицию. А мы с Федей Бухаровым, увидев, что конец лесины через лобовое стекло пробил «уазик» насквозь, наконец-то поняли: смерть на этот раз лишь ласково погладила его по левой, а меня - по правой щеке, оставив на память липкие капли сосновой смолы.
Потом, матеря Пашу, все вместе мы собирали на обочине липкую глину и замазывали ею слово «Корреспондентская», которое было начертано большими белыми буквами на правом борту искорёженного в хлам редакционного автомобиля. Домой, чтобы избежать недоумённых взглядов и ненужных разговоров земляков и главное - сохранить Пашке права, вернулись ночью. А на другой день наш водила то ли от горя, то ли от радости запил горькую, потом попал за непотребство на 15 суток, был лишён прав и за ненадобностью уволился «по собственному желанию». Народ по этому поводу облегчённо вздохнул, потом выдохнул и стал ездить в командировки с Серёгой Суринским, к которому, несмотря на молодость, приходили за советом мужики, отдавшие шоферскому делу не один десяток лет кочевой жизни.
О том, что творится сегодня на уренгойских дорогах, рассказывать не буду, сами знаете. Но в канун Дня автомобилиста, история которого началась в октябре 1980 года, думаю, что неплохо бы всем нам вспомнить слова из модной когда-то песни: «Чтобы не пришлось любимой плакать, крепче за баранку держись, шофёр!» И будь человеком!
Хотя бы потому, что нарушителями Правил дорожного движения не рождаются - ими умирают.
Сергей Казанцев
 

Облако тэгов